Н.А. Маркова о довоенном Шадринске

Меняются нравы, меняются люди, прошлое не возвращается, поэтому у людей всегда есть интерес к истории. Как всё было? Я родилась в этом доме 83 года назад. Этот дом был частный. Помню себя примерно с 4-х лет. Помню и Шадринск тех лет. Какой был Шадринск того времени? Маленький, захолустный, провинциальный мещанский городок. У моего папы в паспорте была графа «Социальное происхождение», и там было написано: «Мещанин». Все городские жители раньше назывались мещане – не потому, что у них был низкий культурный уровень, а просто раньше было такое сословие.

Сейчас в городе нет такого, как раньше: встанешь на перекрёсток – и видны все четыре стороны. Сейчас улицы все перегорожены, а в конце 20-х – начале 30-х годов: (Школу я закончила в 1941 году, выпускной вечер был за два для до начала войны). Город был построен, как шахматная доска: на перекрёсток встанешь – улицы прямые, широкие, чистые. Но такого озеленения, как сейчас, не было.

Что можно было увидеть на улицах такого, что сейчас уже не увидишь? Во-первых, город был одноэтажный. Только в центре было несколько старинных двухэтажных домов. Вот наш дом, он тоже считался большим домом. У меня когда-то был фотоснимок нашего города, сделанный с Увалов, из района Осеева. И весь город был – как на ладони. И только возвышались, как свечки, церкви. Их было восемь. Для такого маленького города это много. Вот Николаевская церковь, Храм (Преображенский), потом там на кладбище – Воскресенская. Они сохранились, хоть и не совсем в том же виде, но всё-таки были как здания не разрушенными. Разрушены были многие церкви: самая красивая, как я считаю, — это была Покровская церковь – где сейчас стадион. Потом Фроловская церковь – это на улице Спартака, Владимирская – напротив художественной школы; Австрийская церковь, Двоеданская церковь.

Около каждого домика были палисадники, садОчки, где росла в основном сирень и черёмуха. Других плодовых деревьев (яблонь, груш) не садили. Около каждого дома был большой огород. Садов, как сейчас, не было. С огородами было очень удобно.

Около каждого дома была скамейка, лавочка, как её здесь называли. Вечерами на них сидели люди. Город был малолюдный, почти все знали друг друга. И эти лавочки были как своеобразный клуб общения. Люди гуляли, останавливались, разговаривали друг с другом.

На улице была масса детей, куча! Мы, будучи маленькими, не сидели дома, перед телевизорами в духоте, все рвались на улицу. Для нас это было самое лучшее и приятное. Помню, я не любила пить молоко. Так моя мама (она работала учительницей географии в 4-й школе) говорила: «Поешь – и выпей молоко». Я говорю: «Не хочу». А она: «Пожалуйста! Тогда не пойдёшь на улицу». Ох, я сразу всё выпивала, не могла лишить себя такого удовольствия: пойти на улицу. Дети бегали, играли. Игры были самые незамысловатые: на скакалке скакали, в классы играли, весной мальчишки в бабки играли, во дворах на доске прыгали, на ходулях ходили. В общем, то, чего уже сейчас нет. Некоторые занятия совсем ушли из нашей жизни. Вот, например, голуби. Во многих дворах были голубятни. И не только подростки занимались голубями, а и люди взрослые, вполне состоявшиеся, и даже пожилые этим занимались. Смотришь: там голуби сгруппировались, там… Сразу можно было увидеть 5-6 стаек.

Чего в городе не было, так это машин. В городе было тихо. Представьте себе: в городе нет машин. Ездили на лошадях: едет лошадь с подводой, за ней бежит жеребёнок, везут сено… Такая картина сельского характера. А коровы были почти в каждом дворе. В нашем доме жило шесть семей, и во дворе было три коровы. До войны в магазинах не было молочных продуктов: ни молоко, ни творог. (Ну, в войну – понятно – тоже ничего не было. Тогда вообще ничего не было). Не продавали вообще никогда. Яйца не продавали, мясо не продавали, рыбу не продавали. Только рынок. Утром можно было видеть: идут по улицам из Погорелки, из Хлызово, из Мыльниково женщины, тащат на коромыслах корзины с кринками сметаны, с творогом. На шее у них висят такие большие мешки, в которых – четверти (большие трёхлитровые бутылки) с молоком. Идут пешком на рынок всё это продавать. Был большой молочный и мясной павильон на рынке.

Сначала, в 1941 году, я поступала в Свердловский пединститут, пробыла там всего два месяца, пока были колхозные работы. И уехала домой. Жить было там невозможно. Жители Свердловска и близлежащих деревень хоть могли домой съездить, а мы не могли. Давали нам всего 400 грамм хлеба, и больше ничего. Вообще ничего. Общежития не было, его взяли под госпиталь. Жили мы на квартире с хозяйкой, у которой был маленький шестимесячный ребёнок, — и нас трое студенток в этой же комнате. Столовой студенческой не было. Были столовые общего пользования. Но там были огромные очереди, и цены были – не по нам. Не было даже здания учебного. Там был завод ВИЗ. И вот мы ездили в этот район на двух трамваях. Учились с 8 часов вечера. Школа работала для учеников в две смены, а мы, студенты, учились в 3-ю смену. Некоторые, конечно, выдерживали, а я вернулась домой. И вот я помню, что меня поражало в Свердловске: как это? – в витринах магазинов стоят бутылки с молоком, со сметаной?! Они оставались в витринах ещё с довоенного времени.

Нет, в Шадринске жители знали только базар… Ещё помню, что на тележках возили на базар барду – это отходы от производства спирта. Утром и вечером на спиртзаводе эту барду продавали. Она шла на корм скоту. Жители её покупали.
Очень оживлённым было место у реки. Зимой ребятня на саночках катались. Старым мостом зимой почти не пользовались, поэтому на лошадях ездили через реку из Осеево в город и обратно. За водой ходили на реку. Пили же из Исети! Вода была очень вкусная, ничем не заражена. Были прорублены проруби. Я сама ходила на Исеть за водой. И отдельно была прорубь сделана для полоскания белья. Она была больше по размеру. Над ней был сделан домик из камыша или из соломы, так что внутри можно было и ходить, и стоять. Чтобы руки не мёрзли. Холодно же! Вообще это было мучительно. Я только так, постирушки какие-нибудь полоскала… А если большая стирка. Дома ведь никто не полоскал. Складывали бельё в короб, ставили на санки и везли к реке полоскать.

Зимой, мне на всю жизнь запомнилась эта картина, когда везли в ссылку раскулаченных. Утром, смотришь, медленно (издалека, очевидно) движутся подводы. На них какой-то скарб домашний и … ребятишки. В каждой подводе ребятишки! Я до сих пор помню, какое чувство тоски вызывала эта картина. Ребятишки все унылые, замёрзшие… И куда-то их везут. Причём ведь это продолжалось не один день. Для тех людей это, конечно, была трагедия.

Весной, только начинает таять, на берегу полно людей. Взрывают лёд, чтобы скорее ледоход прошёл. Потом, когда сам ледоход начнётся, начинают льдины идти, все пешеходные края моста заполнены: люди приходят смотреть, как идёт лёд. И на берегу полно народа.

Летом на реке было много купальщиков. Сейчас это странно: купались кто в чём, а кто и без всего. Женщины, конечно, без всего не купались, а мужчины – да: кто в белых кальсонах. А кто и без всего.

Много было рыбаков. Главное русло Исети было около Осеевой: глубокая и очень быстрая вода была на той стороне реки. А у нас здесь было спокойное течение. От рёлки с той стороны была трава, водоросли. И в них – большие-большие белые лилии и жёлтые кувшинки, или балаболки, как их по-местному называли. Сейчас почему-то ни лилий, ни кувшинок в воде нет. Из-за экологии, очевидно.

В 1978 году перед выходом на пенсию мы с мужем ездили в Ташкент к родственникам. Там жила моя тётя, моя крёстная. Ей было 80 с лишним лет. После того, как я родилась, она меня крестила, вскоре уехала из Шадринска и больше здесь уже не была. Она и говорит: «Ой, вот вы столько работаете! Вам ведь, наверное, ночью часто ходить на реку не приходится? Ну, вот сейчас вышли на пенсию, так и ночью будете часто на реку ходить». Я думаю: «Что она такое говорит? Зачем ночью на реку ходить?» Она говорит: «Как зачем? А соловьёв слушать?!» Я говорю: «Ой, тётя Тамара, я только думаю: как бы голову к подушке! Какие соловьи?!» Она говорит: «А это было заведено! Не только молодые, но и взрослые люди ходили ночью слушать соловьёв». Для меня это уже далёкое прошлое. Я уже этого не помню, что такие обычаи были. Эти обычаи были очень интересные, и они уже ушли.

Интересны были бытовые мелочи. Я говорю о своей среде. Я выросла в семье среднего достатка. Это была интеллигентная семья осень среднего достатка. Эти привычки остались ещё старые, дореволюционные. Когда мы ходили в гости или к нам приходили, то никогда не наливали мужчине чай в чашку. Только в стакан с подстаканником! Вот, например, семья Кондюриных. Это были друзья моих родителей. У них не было мужчин в доме, но подстаканники были: вдруг кто-то из мужчин придёт – чтобы в чашку не наливать!

Курили. Но не так, как сейчас (везде), а только когда приходили гости. Курили в комнате. Никогда не предлагали гостям папиросы из пачки. Только из портсигара! Когда ждали гостей, специально покупали папиросы получше, складывали их в красивый портсигар и предлагали гостям.

Интересная была манера здороваться. Особенно у людей возраста моего папы. Когда я родилась, ему было уже 40 лет. Как сейчас? «Здравствуйте!» – и побежал… Нет. Мужчина обязательно приостановится немножко и приподнимет за козырёк фуражку или шляпу или хотя бы прикоснётся. Но, когда я росла, это уже не очень было распространено. У нас тут рядом в соседях жил очень уважаемый в городе человек Борис Николаевич Пашков. Он всегда так делал. Рядом жили, часто мимо нас ходил. Даже я, хоть и маленькая была (мне лет 7 было), но всегда видела. Он встретит меня и всегда приподнимет шляпу. Я ему: «Здравствуйте, Борис Николаевич!» Он в ответ всегда приподнимет шляпу и поклонится: «Здравствуйте!» Я даже когда-то папу спросила: «А почему я маленькая, а он так меня приветствует? И ты, папа, когда встретишь кого, то так же здороваешься». А он мне говорит: «А это так выражают особое почтение выражает человек тому, с кем он здоровается». Мне это так понравилось, что я такая маленькая… И я всё старалась побежать и попасться навстречу Борису Николаевичу, чтобы он мне выразил своё почтение. Такие были нравы.

Ещё было что интересно. Это уже было перед войной, когда я 9-й, 10-й класс заканчивала (наверно, это и в других семьях было): допустим, у нас папа пришёл с работы, снял пиджак, повесил на стул – и вдруг кто-то в дверь постучал, это ко мне Рита пришла… Он сейчас же соскакивает и пиджак надевает. Считалось, что в сорочке неприлично быть, если кто-то пришёл. Потом и это ушло из быта. Началась война. Ни пиджаков. Ничего не стало.

Маленький был город Шадринск. Население потом уже прибавилось, во время войны. Много эвакуированных приехало. После войны многие уехали, а некоторые и остались. Большое движение населения было. Старых-то, коренных шадринцев всё меньше и меньше было. Но у шадринцев всегда было большое стремление к культуре. Хоть библиотеки и были, но в целом народ был менее эрудированный. Даже грамотных было мало. Например, когда я училась в 6 классе, у меня было такое пионерское поручение (да и не у меня одной оно было, многие имели такие поручения) – научить женщину грамоте: читать и расписываться. Не писать даже, а именно только расписываться. Учила я эту женщину. Меня проверяли, как я её научила. Лет 30 той женщине было. Это был 36-й год. Ещё много неграмотных было.

Но стремление к культуре всё равно было. Например, печать. Купить газету центральную («Правда», «Известия») – это была проблема. По подписке это было очень мало, потому что мой папа как ни старался, мы никогда не могли выписать эту газету. В воскресенье он вставал раным-рано и шёл к ларьку в очередь за газетой. Стоял ждал, когда откроют ларёк (был такой ларёк тут неподалёку возле мужской парикмахерской по ул. Комсомольской).

Что можно было получить по подписке? Когда была Уральская область с центром в Свердловске, была газета «Уральский рабочий». Потом мы выделились в Челябинскую область – была газета «Челябинский рабочий», потом в 1943 году образовалась Курганская область – была газета «Красный Курган». «Пионерскую правду» у нас не выписывали, когда я училась. Свердловская газета была – «Всходы коммуны». Очень хорошая была газета. Журналы, если удавалось купить – это «Огонёк» и «Смена» — это была радость. Если кто-то приносил этот журнал в школу, то его зачитывали до дыр. Очередь была, чтобы почитать.

А так большой эрудиции, конечно, не было. Не то, что сейчас: столько средств массовой информации: вам и радио, вам и телевидение, вам и Интернет. А в 30-е годы радио было не в каждом доме. В нашем доме на 6 семей только у нас было радио. И то, раньше был обычай такой: в школах, в учреждениях к празднику (к 1 Мая, к Октябрьскому празднику) премии давать ученикам и работающим. Так вот маме (году в 1934-35-м) премию такую дали: провели радио. Радость была большая. А перед войной (году в 1939-40-м) радио было уже в большинстве домов, но не у каждой семьи.

Очень любили кино. Демонстрировали его в «Октябре» — это был единственный кинотеатр. Сначала не очень качественное было, цвет был очень резкий. Никакого впечатления. Ну, смотришь, титры читаешь. Музыкальное сопровождение было, тапёр играет. Ну, а потом уже началось звуковое кино. «Путёвку в жизнь» все смотрели с удовольствием.

Очень любили театр. Организация работы театра была другая. Сейчас у нас артисты играют одни и те же с небольшими изменениями: кто-то уехал, кто-то приехал. Но в целом основной состав труппы (может, 5 лет, 6 лет жить в Шадринске. А раньше было не так. Скажем, нынче зимний сезон в Шадринске опера. Приезжает оперная труппа, живут зиму, играют. На следующий год оперетта приезжает. Помню, приехала труппа Украинского театра. И всегда сбор был полный. Были абонементы. У меня, например, родители всегда покупали первый абонемент. Бывало около пяти премьер за сезон. Вот и покупали билеты на все пять спектаклей на одно и то же место. Премьера идёт, афиша: «Действителен первый абонемент». Мои родители идут. Потом этот же спектакль идёт по второму абонементу. И так до следующей премьеры. Выход в театр (ведь я же изнутри смотрела!) – это был праздник. Всегда, если начинался новый сезон, надо было что-то сшить к новому сезону. Тот, кто редко ходил в театр, например, семья Кондюриных редко ходили в театр, видимо, были материальные трудности). Так Муза Васильевна Кондюрина (потом её фамилия была Дуденко, она работала в школе для слабовидящих детей) приходили к моей маме и спрашивали, кто как одет был в театре. Мама рассказывает: «Вот Людмила Феогниевна Псаломщикова (была учителем биологии в 9-й школе), модница была, всегда нарядная, красивая. Сшила два крепдешиновых платья». Это было богатство. Она спрашивает: «А вы, Александра Митрофановна, в чём были?» А мама рассказывает: «А я вот в этом-то и в этом-то была». Дома у нас по вечерам лампа зажигается, появляется плойка, где-то что-то подвивается… одеваются… Мама с папой пошли в театр. Как Наташа Ростова на первый бал.

Дети в театр ходили очень редко. Я-то ходила, но только потому, что рядом с нами жили Цыренщиковы (родители Ольги Васильевны Долгих). У них было три комнаты, и одну комнату они всегда сдавали артистам. Я дружила с младшей сестрой Ольги Васильевны. Учились примерно в 5-м классе. Придём к ним в гости. Артистка сидит, а мы у неё спрашиваем: «Мария Константиновна, Вы сегодня играете?.. Ой, а что сегодня идёт?» Та уже смеётся, понимает. А мы: «Ой. А нам с Ниной так хотелось бы…». Она: «Ну, собирайтесь, пойдёмте». Просто приведёт нас. А так, я когда-то с родителями пошла – так меня не пустили. Только с 16 лет.

Но однажды я всё-таки попала в театр. Тогда я была дошкольницей или первоклассницей. Давали детский спектакль, оперный – «Русалку» слушали. Там очень были декорации красивые. Мне казалось, очень удачно было сделано морское дно, удачно оформлено. Мне мама в антракте объяснит, что к чему. Естественно, ребёнку просто так было не понять, непривыкшие, во-первых, а потом пение.

Помню, я уже постарше была, классе в 5-м, тоже ходила на детский спектакль. Там герой раздумывает: кто взял дневник? Он (друг к нему приходил) или она (гостья к нему приходила)? Конечно, мы все кричим: «Она взяла!» Он ходит и снова размышляет: «Кто взял дневник?» А мы не унимаемся: «Она взяла!!!» Дети не были привыкшие к театру.
Приезжали гастролёры иногда. Помню, несколько раз приезжали гипнотизёры. Однажды, помню, мы с подругой ходили , когда приезжал гипнотизёр. Мы были тогда в 10-м классе, это был 1941 год. Он говорит всем: «Ни о чём не думайте. Думайте только о том, что вы хотите спать». Мы с подругой не уснули, потому что мы сидим и смотрим по сторонам: вот кто-то уснул, другой, третий. Нам смешно, какой там сон! Всегда на гастролёров ходили.

Всегда была потребность слушать музыку. Помню, году в 1937-38-м приехал к нам откуда-то только на два вечера симфонический оркестр. Ну, симфонический оркестр ведь – не эстрадный. Но битком был зал набит. Сидели и слушали. Трое шадринцев учились или в музыкальном училище или в консерватории (не знаю, была ли тогда в Свердловске консерватория. Это была Нонна Гомозова, Катя Попова И учительница музыки Ольги Васильевны Долгих и многих других – Настя Золотурина. Родная тётя Марины Аргентовской (старожилы знают это имя). Как-то они приехали и дали три концерта. Трое играли на пианино. Один концерт был в клубе Ленина (Это где сейчас магазин «Спорттовары» (очень хороший клуб был. Такая акустика в зале хорошая была! И сцена хорошая). Дальше в драмтеатре дали и в Доме пионеров. В то время Дом пионеров был там, где сейчас тубдиспансер, в том здании. Три концерта, и людей было очень много. Сейчас ведь тоже больше тяга к эстраде. А тогда собирались послушать классическую музыку.

Что ещё было интересно в быту? Сейчас ведь какая-то суетливая жизнь, все же заняты. Кто пойдёт просто так гулять? Вот пришёл с работы, и с женой пошли гулять. А сейчас всем надо работать, по дому что-то делать. Смотришь из окна: вот такая-то пара семейная пошла погулять. Папа говорит маме: «Пойдём погуляем» Она: «Ой, да мне ещё планы надо писать…» Он: «Ну, пойдём погуляем». И я с ними. Это было такое семейное общение. Когда я поменьше была, ходили гулять даже в горсад. В то время духовой оркестр в горсаду играл не только танцы. Ходили просто слушать музыку. Придём, сядем на лавочку: папа с мамой и я с ними. Кругом ещё много людей. Сидели, слушали музыку. А вот уже перед войной играли только танцы. Тогда я уже ходила танцевать. Уже никто не ходил просто слушать музыку.

А вообще, вы знаете, вот так вечерами в 30-е годы (тихо же на улице-то, машин-то нет!) вдруг слышишь, в горсаду играет духовой оркестр… Так грустно всегда станет… Хотя и маленькая была. Старинные вальсы играют, ещё какую-нибудь старинную музыку. Потом в горсаду вообще приятно было погулять. Там же были огромные цветники. Причём, гладиолусов, пионов там не было. Их вообще в Шадринске не было. А были левкои, резеда, душистый табак. Ой, вечером так пахнет!.. Вот гуляли, ходили люди и среднего, и пожилого возраста.

Иногда (нечасто) папа, бывало, придёт с работы и говорит маме: «Вот я сейчас взял ключ от лодки (лодки прикованы были на цепях на столбики на речке), поедем кататься». У многих лодки были свои, а другие брали их у знакомых. Вот поедут, меня посадят, сами сядут, поедем кататься. Смотришь, там ещё кто-то катается. Вот уж не знаю: ведь тоже работали (я в школе проработала 40 лет, мне всегда было некогда: ставка была 18 часов, иногда в один день поставят 5-6 уроков. Устанешь. А мама географ была, работала в 9-й школе – говорильня одна. Придёт, бывало: «Ой, у меня язык сегодня на пороге». И ещё куда-то гулять… Тогда-то для меня это нормально было, а сейчас-то я уж думаю: «Как это они успевали, куда-то ещё гулять ходили!?»

Праздники. Было два праздника в 30-е годы: это Октябрьская и Первомай. Новый год не праздновался, отмечали его только дома. Ведь обязательным атрибутом Нового года является ёлка, а в 30-е годы ёлка запрещена была. Я помню только Ёлку дошкольного возраста, а когда я пошла в 1-й класс, Ёлки уже не было. И только в 1936-м году Ёлки разрешили. Считалось, что Ёлка – Рождественская ёлка, что это связано с религией, поэтому запрещали.

А так только Октябрьская и Май. Вот эта предпраздничная подготовка везде, она как-то будоражила, поднимала настроение у взрослых и детей. Украшали город, везде плакаты, у каждого дома обязательно вывешивался красный флаг. А Ёлка уже не возвратилась такой, какой она была в дни моего дошкольного детства. Сейчас ведь ёлки ставят везде, даже там, где детей нет.

А раньше не просто ставили ёлку, а обязательно проводили детский праздник, собирали детей. Причём вот эти игрушки, хотя были и бусы, и шарики, но это всё довольно дорого было, а так игрушки делали сами. За неделю, две. А то и раньше до ёлки начинали делать игрушки: выдумывали, фантазировали. Потом украшали ёлку. Потом думали, кого пригласить на эту ёлку. Потом кульки клеили. Туда конфетки складывали. А потом уже ёлка. Если изобретательные родители, то сценарий готовили. Где-то попроще. Но это был настоящий детский праздник. Дети наряжались, пели, дети танцевали, их поили чаем со сладкими пирогами. И это было всегда, даже в начале 30-х годов, хотя они были очень тяжёлыми в материальном отношении.

Вообще умели люди отдыхать. Семейно отдыхать. В летнее время часто устраивали семейные вылазки на природу. Например, договаривались наша семья и семья наших приятелей и отправлялись в воскресенье на Увалы. Почему на Увалы? Мой папа очень любил чай, а там на Увалах был родник, в нём очень вкусная вода была. Не знаю. Есть ли сейчас этот родник… Там можно было разжечь костёр. Или на Канаш ходили, а когда-то на Городище. Запрягали лошадь, брали с собой самовар и ехали отдыхать. Конечно. Самый лучший отдых был на Городище, там был дачный посёлок, построенный частниками, богатыми людьми и людьми среднего достатка.

В церковь люди не ходили. В 30-е годы все церкви были закрыты. В 1936-м году умерла моя бабушка. Её надо было отпеть. Для этих нужд был где-то отведён специальный дом, где крестили, отпевали и пр. Но туда мало кто шёл, потому что это было опасно: после этого у человека проблемы были по работе. Детей тоже не крестили.

Помню, как разрушили Покровскую церковь. Она была самая красивая, имела несколько маковок, её разрушили самую первую. С соседской девочкой мы бегали в Спасо-Преображенский собор смотреть иконостас. Он был золотой, очень красивый. А Покровская располагалась примерно в том месте, где сейчас кинотеатр «Родина». Там была сенная площадь, всегда было много повозок. Бабушка меня привела. Людей полно, как на демонстрации. Все смотрят: лезет человек наверх снимать крест. Довольно долго там что-то пилил, помню, я устала. Потом толкнул – и крест падает. Такой поднялся крик! Такой рёв, вой! Много людей было из деревень – раз Сенная площадь. Я заревела, и бабушка меня увела. Потом постепенно эту церковь разобрали.

Помню, как с Собора снимали колокол. Вообще я помню, как вечерами мы слушали звон колоколов. В городе было тихо. Мы прислушивались: вот это далеко, это на кладбище звонят, потом на Владимирской, потом на Покровской, на Фроловской зазвонят, в Николаевкой. Потом ударит колокол Собора – и заглушит все остальные колокола. Это был очень большой колокол. Когда его сняли, он наполовину ушёл в землю. Мы все ходили смотреть. Потом его откопали и увозили уже зимой. Гусеничный трактор присоединил деревянные сани, погрузили колокол, повезли. Но он был такой огромный, что трактор провёз его всего один квартал – а дальше не мог. Отцепили, не тянет трактор. Отцепили сани. И так колокол простоял до весны. Потом его куда-то всё-таки увезли.

Церковь открылась только после войны. В Воскресенской церкви был своего рода склад. Хранились там архивные документы разных учреждений, а также пустые бланки, которые туда свезли за ненадобностью. Мой папа там работал бухгалтером и приносил мне эти бланки. Бумаги во время войны не было, надо было на чём-то писать. И у меня до сих пор сохранились институтские конспекты, написанные на этих бланках. Писали зелёнкой, потому что чернил тоже не было во время войны. Собирали также папиросные пачки, разделывали их и писали на них. У нас же здесь была табачная фабрика во время войны. Писали на полях газет. Потом придумали писать красной свёклой. Напишут – хорошо. Высохнет – ничего не видно. Отцвело сразу. Потом придумали писать сажей. Смешивали её с клеем и ещё с чем-то. Напишут – видно хорошо, но только сложат лист – прилипло, оторвать невозможно.

В школе я училась – в том здании, где сейчас пединститут, а в институте училась – в том здании, где сейчас 10-я школа. Сначала это был двухгодичный учительский институт, а с 1943-го года – педагогический. Тогда вышло такое постановление, чтобы с заводов отпускать людей учиться. Близился конец войны, а специалистов не было, надо было их подготовить. Многие пришли учиться с ШААЗа. Школу я закончила в 1941 году. Потом мы 10 раз встречались – выпускники 1941 года. Первый раз встретились через 30 лет после окончания, в 1971 г. Последний раз встретились через 50 лет, в 1991 году. Тогда оргкомитет мне предложил выступить перед нашими же выпускниками, подведи итог нашим встречам, что нам дали эти встречи. Я подготовилась, выступила, и говорю: «Ребята, мы с вами встречаемся уже в последний раз…» Они на меня закричали, затопали ногами: «Что ты выдумываешь?! Почему в последний раз?!» Так оно и оказалось… Наш выпускной вечер был 19 июня 1941 года. У нас было всего три класса, три параллели, хотя в 5-м классе было 9 параллелей. Причём ведь у нас не было, как сейчас: 5 «А», 5 «Б», 5 «В» класс. А был «пятый первый» класс, «пятый второй» класс и т.д. Я училась в «пятом седьмом» классе, а был ещё «пятый девятый»… Семьи в основном были многодетные, редко у кого было по одному ребёнку. Сапог раньше не было Носили туфли, а поверх – галоши. Пришёл домой, снял галоши, а в туфлях ходишь. И мужчины, и женщины. Если туфли на каблуке, то и галоши на каблуке: в галоше каблук пустой, туда и входит каблук туфли. Если привозили галоши в торгующую организацию, то просто так их нельзя было купить. Надо талоны. Где их брали? Стары изношенные галоши нужно было сдать и получить талон, а потом уже на него купить новые галоши, это называлось «отоварить» талон. Если семья была большая, то и большие трудности с обувью. Например, у нас в 10-м классе учился Саша Петров (он потом погиб, его имя есть на обелиске перед школой), так он ходил в школу в одних галошах, которые просто надевал на носки. А Люда Хомякова, когда мы учились в 8-м классе, она 1 сентября пришла в школу босиком. Ей нечего было надеть. И надо сказать, что все понимали, никто не смеялся, воспринимали это без насмешки; ну, люди материально плохо живут… И всё. Это не вызывали ни у кого презрения. И вообще люди были намного добрей. Я прожила много лет и могу сказать, что с годами люди не становятся добрее.

Отличался ли климат в Шадринске от сегодняшнего? Мне кажется, отличается. Во-первых, были очень холодные зимы. А мой папа помнил ещё и такие зимы. Что воробей замерзал на лету. Но я такого не помню. А то, что бежишь в школу – и ознобился, это было. Или на санках катаешься, ознобился, потёр снегом щёку – и опять катаешься! Вечером смотришь (ведь отопление только печное было!): из труб дым поднимается вертикально, мороз прямо трещит! А летом, наоборот, я не помню, чтобы были такие холодные и дождливые дни, что без плаща на улицу не выйдешь, как это было в тот год. когда я выходила на пенсию. Летом жара стояла долго.

Записала Ольга Тимофеева.

Написать комментарий