Заповедник, канувший в Лету

(Из истории Городища)
Волею судьбы в апреле 2008 года мне попалась на глаза статья А.А. Морозовой «Из истории рода Троицких» в «Православной газете», официальном издании Курганской епархии РПЦ (№ 4, с. 7, 11), где автор из г. Балаково Саратовской области рассказывает об истории своей семьи, родом из г. Шадринска.

Предки её были священнослужителями, и один из её прапрадедов, о. Сергий, протоиерей Спасо-Преображенского собора г. Шадринска, был женат на А.А. Капустиной, дочери священника Батуринской Преображенской церкви. Умер он в 1918 году, похоронен в Шадринске. Автор статьи пишет: «В Шадринске я посетила музей, в котором о заслугах Троицких перед Церковью и городом ничего не знают» (с.11). Это и не удивительно, такова была политика.

Оказывается, основателем дачного посёлка под названием «Городище» был прадед А.А. Морозовой Дмитрий Григорьевич Троицкий, настоятель Флоро-Лаврской церкви г. Шадринска. Его четырёхлетняя дочь Анна страдала коклюшем, нуждалась в местном целебном воздухе: именно о. Дмитрий и построил там первую дачу. Этот материал в «Православной газете» был напечатан с сокращениями, но даже и в таком виде он даёт богатые сведения о замечательных людях г. Шадринска, живших здесь в XIX-XX веках.

Дача Пашковых на Городище

От своего отчима, Луцкого Олега Константиновича, я также часто слышала о Городище. Там он в детстве проводил летние каникулы на даче у своего деда, Пашкова Бориса Николаевича, известного врача. Предлагаю читателям «Исети» фрагменты его воспоминаний.

«Когда объявили о войне, мы как раз были на даче. Эту дачу дали моему деду, примерно в конце 1930-х годов, когда они с семьёй приехали сюда из Камышлова. Ему дали эту дачу от горисполкома в дар к какому-то юбилею в пожизненное пользование. Она не была его собственностью, тогда собственности вообще не было. Помню, что у меня ещё дедов портсигар был, который ему подарили к 50-летию. Портсигар был серебряный от РИКа, я потом отдал его в наш краеведческий музей.

Необычным местом считалось Городище. Такая природа была – уникальная просто! Рядом бор, обрывистые берега перед заворотом Исети, ручей, который имел массу омутков. Сейчас этого ручья нет. Рельеф-то от ручья остался, но берега размыло, и сам ручей пропал. Он сообщался со всеми прилегающими болотинами в пойме Исети. В некоторых местах били ключи, вода была довольно чистая. И сильное течение! На сильном течении ловились окуни, ельцы, подлещик, подъязок – хорошая рыба. А по обрывистым красивым берегам было много клубники, земляники. Ешь – не хочу. Не надо ничего растить! Грибы, ягоды – всё рядом!

Перед Исетью было великолепное открытое поле разнотравья и ромашек. Столько бабочек, столько насекомых, пчёл! Это был такой запах, такой аромат!

А перейдёшь ручей – там вообще красота! И следили, чтобы никто не ломал ягодники! На том берегу Исети, на островах, были сплошные заросли смородины. Весь Шадринск на лодках ездил туда за ягодами. Старух везли на длинных лодках соколовской работы. (Соколов знаменитый лодочник был, он делал уникальные речные лодки. Нигде таких лодок в России не было, как здесь! Они были красивы и своим дизайном, выражаясь современным языком). В период поспевания ягод можно было видеть плывущих против течения на двухсадковых лодках рыбаков, которые захватывали с собой по пути ягодников с большими корзинами. Заходишь в тальник – там всё в запахе смородины. Она крупная была: тут же поливать не надо, вода рядом, и почва хорошая. Луга шикарные, везде поют коростели, столько птиц!

Я всегда удивлялся, как один рыбак с однопёркой против течения мог продвигать лодку с четырьмя пассажирами, да ещё по пути держать во рту дорожку с блесной в надежде на поклёв окуня или щуки. А запас над водой всего около одного сантиметра: лодки были ходкие и устойчивые. И вот мужик посадит четырёх старух с большими корзинами, и эта лодка идёт против течения. А он с одной стороны однопёркой – раз! – и тормозит. И вот везёт их, высаживает на луга, а сам уезжает рыбачить. Позже садит этих же людей с полными корзинами ягод и отвозит в город, но уже по течению: грести почти не надо.

Кроме смородины, были великолепные заросли черёмухи, дикий чеснок рос (сейчас ведь его не найдёшь!), щавель, много было шиповника, боярки. Не надо было никаких садов, да их никто тогда и не имел. Если и было подворье, то небольшое: огород и сад. Только на берегу, где стояла старая баня, был Мичуринский сад. Он так назывался — Мичуринский, а садил-то его фактически, конечно, Аркадий Павлович Бирюков: он что-то там прививал. Мы в детстве ходили туда на экскурсию. Сад сейчас заброшенный; наверное, он принадлежал городу.

Во время половодья все старицы и часть лугов заполнялась водой. Тогда была хорошая охота на уток. Пришлось мне там бывать, правда, в основном исполняя роль собаки, потому что я бегал и доставал подстреленную утку. Тогда я и пристрастился к охоте. Охотился сначала с шофёром, который приезжал за дедом лечить Багрова (здесь был Багров – первый секретарь, это глава города; у него был большой ЗИЛ, единственный в Шадринске). А потом, когда здесь лагерь военнопленных был, я ходил на охоту с капитаном Величко (он отлично стрелял!), доставал и приносил ему уток. Иногда капитан давал мне выстрелить из своего ружья, и я был ему за это благодарен.

На лугах сновали утки, было много куликов. А главное – это трава, которую никто не трогал, потому что сторож следил за состоянием лугов. Трава предназначалась только для сенокоса. Там нельзя было даже скот пасти. Хотя у нас корова была, но пасли её за лесом, в трахоматозной больнице: там были хаты такие полуразрушенные, ну, типичная деревня. И некоторые корпуса для персонала настроены были мазаные. Навицкий был директором этой трахоматозной больницы, на лошади верхом всё ездил. Сын его сейчас работает в железнодорожном санатории.

Обслуживал это место сторож Хорохорин, был он небольшого роста. У него и лошадь была, и корова не одна. Он там жил постоянно, следил, чтобы никто не топтал траву, не ломал кусты черёмухи (дети же черёмуху ломали, из неё лук, стрелы делали). Детей много было. В районе Городища был даже детский сад. Ребятишки купались, на лодках любили плавать, почти у каждой дачи была лодка. Веселились, ягодами объедались».

На Городище, бывало, приезжали на всё лето. Выезд был на лошади, запряжённой в телегу. У деда была своя лошадь, белая, Лебедь его звали. Конюхом у него был Степан, который сбежал из колхоза, а дед его пригрел и оформил ему документы, потому что тогда колхозникам паспорта не давали и в городах не прописывали: если ты колхозник, то там и помрёшь, в этом рабском труде. А дед его вызволил. Степан этот был уже больной старик, ему восьмой десяток шёл… Вот он запрягал эту лошадь, мы садились все на телегу и, казалось, ехали далеко-далеко! Едем на Городище! Телега поскрипывает… И все довольны, что вырвались из пыльного Шадринска и что нас ждёт Городище: там же купание, рыбалка, охота, ягоды, грибы! Туда весь город съезжался: кто на всё лето, а кто – на воскресные дни. Это было уникальное место, такая красота неописуемая.

Я тоже с нетерпением ждал этого выезда, тем более, что был заражён рыбалкой с раннего детства. Дед будил меня чуть свет, часа в четыре или в три утра, и мы с ним шли по холодной утренней росе в свои заветные места, где ловили щук, окуней (он больше всего окуней признавал). И по сей день у меня запечатлелись моменты наших сборов на рыбалку с копанием червей у Бабьей лужи, ловлей барабы, стрелки (это личинки стрекозы), пиявок и вилюшек по илистым берегам Исети… А потом – и сами незабываемые походы ранними зорями под звуки коростелей по тропам, которые, казалось, известны были только нам.

Правда, деду не давали спокойно отдыхать. Его, бывало, находили даже на рыбалке и увозили на ходке к какому-нибудь больному, которому требовалась срочная врачебная помощь, тем более, если заболевший – высокопоставленное лицо. Или приезжал на ЗИЛе один из первых шадринских шофёров, тот, который возил Багрова. Машин-то почти не было в нашем городе. Гуси ходили по дороге, никто их не трогал. Они сами уходили на Исеть, сами возвращались. Сейчас попробуй отпусти: голову заломят – и всё!

Уникальным природным оазисом было Городище. Вдоль опушки старинного соснового бора расположены были неповторимые по архитектуре дачные строения, органично вписывающиеся в окружающую среду. У каждой дачи были посадки акации. Цвела она красивыми розовыми цветами, была неприхотлива, выполняла роль естественного забора. Посажена она была ещё при царе Горохе, купцами, видимо. А грядки никакие там никто не делал, ничего не садил. Единственная забота – собирали сухие шишки в мешки или корзины, чтобы в самоваре чай вскипятить. Электричества ведь не было; чай из самовара, керосинка – и всё.

Все дорожки были обнесены декоративным заборчиком, по лесу без надобности так просто никто не ходил, не мусорил, все ходили по дорожкам, хотя в прилегающем к дачам бору были сплошные заросли малины – собирай не хочу. Белые грибы росли – ходили за Мыльниково (это казалось далеко!). И брусники собирали помногу. Раньше там болота были, а потом они высохли – и брусники не стало. Асфальта никакого не было, песочек был, дороги хорошие.

Деревянные низкие заборчики на территории дач выполняли чисто декоративную функцию, имели точёные перекладинки и были покрашены зелёной краской, как и многие дачные домики, что также позволяло им вписываться в окружающую среду, а не контрастировать с ней, не выделяться. Некоторые дачки были покрашены в охристый цвет или просто были деревянные некрашеные, но все – спокойных оттенков. Ядовитые цвета, как сейчас, вообще не использовались! Почти в каждой даче была открытая веранда с резными карнизами и перилами.

В нашей даче была одна комната. Вверху был балкон и что-то вроде мансарды, там было недостаточно уютно, но можно было располагаться на раскладушках, лежать, спать. Перед входом была большая веранда с окошком. Это был не какой-то шикарный коттедж, как сейчас строят. Но всё-таки дача производила внушительное впечатление своей какой-то монументальностью и необычным абрисом окна: оно было не просто заоваленное, а какое-то удивительно красивое. Балкон тоже имел разные заоваленные балясины. Перила очень искусно выполненные, объединённые в общий силуэт. Да и на других дачах уникальной резьбы тоже никакой не было, но у каждого строения она была своя, особенная. Вообще каждая дача была уникальна по архитектуре. Всё было сделано с большим вкусом и тактом, чувствовалось, что там работал архитектор, а не просто какой-то самоучка (как сейчас ставят коттеджи: что он надумал – то и делает). Ночвинский дом по ул. Ленина, тоже деревянный (недалеко от пединститута), тоже сделан с такими же украшениями.

Когда мой двоюродный брат Борис побывал на международной выставке дачных домиков в Москве, то он говорил: «Вот если бы посмотрели они на шадринские дачи (да со шпилями!), то поняли, что каждая из них могла бы достойно конкурировать с теми, что были представлены на выставке! Там, в Москве, таких теремов нет». В некоторые дачи даже дерево вросло. И у нас тоже дерево вросло в дачу; прямо через лестницу, по которой поднимались на второй этаж. Видимо, строители специально так делали, чтобы дерево росло из крыши. Некоторые дачи были с витражами из цветного стекла. Жаль, что нигде не сохранилось этих изображений. Каждая дача – это произведение искусства. Были, конечно, более бедненькие дачки, но обязательно с уютной верандой, резными орнаментами. Вьюны росли везде, каждая дача была окультурена. И как жаль, что не сберегли это сокровище, которое по праву можно было отнести к охраняемым государством объектам архитектурных памятников.

Озёра, пойма Исети была богатая рыбой, и раков мы ловили на Городище много. Я, правда, их не ел, но ловить у обрывистых берегов было интересно. Ныряешь, по горло ходишь по обрыву, ногой подтянешься, нащупаешь – ага, нора! Подтягиваешься ногой туда и в нору залезаешь рукой (ну, воздуху наберёшь, конечно!) и шерудишь, а там рак сидит. Маленький – он, бывает, до крови прокусывает, а большой – он вялый. Его берёшь сразу и вытаскиваешь, как комок травы. Бывает, на ерша наткнёшься (он там сидит в норе). Ёрш попадёт – руку уколешь. Налимы были… Налимов я маленьких ловил, а крупного не мог поймать, потому что он скользкий, не ухватишь, выскальзывает. Ему надо палец в рот засовывать и вторым пальцем за жабру – тогда вытащишь.

Ловили по сотне штук этих раков. Все их с удовольствием ели, а я их почему-то не любил. Я знал, что они на утопленников всегда наползают и сосут их. Мне неохота было их есть.

В довоенном Шадринске жизнь была совсем другая. Лавочки везде были, люди любили сидеть на лавочках. Сейчас ведь никто не садится, все торопятся, да сейчас и лавочек-то нет.

Ребятишек много было в городе. Играли они в основном на дорогах: на дорогах травка росла, особого движения не было. За день по дороге пара лошадей пройдёт на подводе – и всё. Одна только улица Жданова (сейчас это Михайловская, а ещё раньше она называлась Коммуны) была вся обложена булыжником, и по ней когда едешь на лошади – зубы стучат. Но зато в любую погоду можно было проехать, и до самого вокзала эти булыжники были уложены.

Помню, по ней любил ходить Митя-дурак. Он ходил с длинной верёвкой, поддёргивал её, от неё пыль шла, он любил на этот процесс смотреть. За ним всегда ходила ватага ребятишек, дразнили его. Он их отгонял, но они всё равно за ним бежали… Совсем другая жизнь какая-то была. Жители мирно ходили в гости друг к другу, жили как-то коллективно, всё было размеренно.

Только на лето уезжали на Городище, отдыхали там, а зимой никто туда не ездил, не навещал, не следил, как сейчас (ограбили – не ограбили?). Сторож Харахорин (так произносили!) с винтовкой не бегал, только ходил, предупреждал, указывал. Люди как-то его слушались… Тогда время было другое. Запуганы были: не дай Бог, кто узнает…

На этих дачах отдыхали в основном высокопоставленные чины города. Я знаю, что там Дегтянников был, председатель райисполкома, прокуратура вся там была, редактор местной газеты Шаров был, Иван Ефимович. Даже дачу его помню: такая избушка стояла на песчаном бугре при въезде на Городище. В частности, там жил Сычёв Николай Михайлович, мой отчим в будущем. Его дом мы так и называли: сычёвская дача. Он был начальником лагеря военнопленных, жил в жёлтой даче на берегу у самой Бабьей лужи.

Эти дачи во время войны были попорчены, потому что там расположились воинские части, которые потом отправляли на фронт. Они проводили тренировочную маскировку этих дач, оплетали их разными тальниковыми ветками, рыли окопы. Но дачи не разрушали, только попортили.

В конце войны на городищенских дачах располагалась администрация лагеря военнопленных. Лагерь располагался справа от источника, где сейчас возвышается молодой сосновый лес. А пленные жили в землянках, они сами себе эти землянки строили. Ямы от землянок сохранились и по сей день. Дальше у них было кладбище. Клуб у них располагался там же, где столовая. Пленные устраивали концерты самодеятельности; помню, оттуда доносились звуки губных гармошек и аккордеона. На луга их водили собирать разные травы, и конский щавель в том числе. Водил их солдат-автоматчик под конвоем, слышно было, как иногда командовал: «Фрау, фрау, шнэль, шнэль!» У нас конский щавель никто никогда не берёт, а они варили из него хорошие супы. Пленные ходили в босоножках с деревянными подошвами, издавали при ходьбе характерный стук. Обувь делали для себя сами из берёсты и дерева. Кормили их, правда, хорошо: белый хлеб давали (тогда белого хлеба нигде не было, редкость). Видимо, кормили по международным правилам. Снабжали их только крупой и хлебом, остальное они всё добывали сами подножным кормом. Из одуванчика мёд делали, так что его ножом можно было резать – такой великолепный белый мёд получался. Мне как-то пришлось его попробовать.

В начале войны в Шадринск был эвакуирован из-под Москвы автоагрегатный завод, ЗИС – завод имена Сталина он назывался. «Ты где работаешь?» – спрашивали. – «На ЗИЗе!» Вместе с заводом в город прибыли из Москвы инженеры: Пантелеев и другие. Я помню, например, Козырева, а фамилию второго забыл, но одного звали Петрович, а другого – Степаныч. Это были интеллигентные люди. Они приучили шадринцев ловить спинингом хорошую рыбу. В это же время завезли сюда хороших собак из Подмосковья. Козырев был заядлый рыбак, он отлично пел, выступал в самодеятельности (Козырев – это Степаныч). На цветочном поле была устроена волейбольная площадка, они там играли в волейбол.

В послевоенное время на территории Городища был Дом отдыха автоагрегатного завода. В то время дачи бережно охранялись и ремонтировались, отдыхающие не хулиганили, ходили аккуратно по дорожкам в столовую. Дом отдыха ШААЗа сохранял неповторимость этого уникального дачного участка, если не считать некоторых казусов в духе того времени. Например, на редком по красоте ромашковом поле зачем-то устроили клумбу из цветов, выложенную кирпичом, и установили изваяние Ленина, покрашенное алюминиевой краской. Посреди цветочного поля сделать клумбу, обложить её кирпичами – зачем?.. Под раскидистой сосной устроили танцплощадку с репродуктором, а вдоль дороги насадили зачем-то американские клёны, которые никак не вписывались в неповторимый лесной пейзаж.

Был у них затейник, который всех смешил, анекдоты рассказывал, самодеятельность организовывал, играл на танцах.

Поскольку жили на Городище только летом, то и в дачах даже печек не было. А когда туда переехал Дом отдыха автоагрегатного завода, уже некоторые дачи утеплили, чтобы в холодное время, до осени, там можно было спать. Потом и печки понаставили.

Некоторые дачи в то время принадлежали не только конкретным людям, а целым организациям. Например, была дача, которая принадлежала райпотребсоюзу, детскому саду, райисполкому. Дегтянников там жил, а также главный инженер автоагрегатного завода Игнатьев («главный инженер ЗИСа»!) С его сыном Гошей я в детстве дружил. Потом после службы в армии он меня как-то разыскал в Свердловске (я там учился в художественном училище). К сожалению, этот Гоша Игнатьев трагически погиб. А дело было так. Его отец переехал после Шадринска в Ирбит, где получил должность главного инженера Ирбитского мотоциклетного завода. И он своему сыну, после того как тот отслужил в армии, дал с завода новый мотоцикл «Урал» с коляской, на котором тот и разбился (пил он всё время, в армии научился пить).

Но оставались и персональные дачи. Как проводили время на Городище? Иногда из Шадринска приезжали гости специально отдыхать в выходные дни; одни на рыбалку приезжали, другие просто отдыхать, выпить, под деревом посидеть. Пели хорошие песни, старинные, душевные.

Приезжал туда Вахрушев Пётр Ионыч, прокурор. Помню, однажды он тонул, его вытащили. Дело было так. Моя мать с тётей Лизой Вахрушевой (его женой) были на другом берегу. Их туда перевезли на остров на лодке, где они собирали смородину. Он решил к ним переплыть, а сам был пьяный. Но во-первых, Исеть на том месте заворачивалась и имела сильное течение. А во-вторых, там лопухи росли, лилии, или балаболки, как их называли. В этих-то балаболках он и запутался. Ладно, что тут сидел какой-то мужик, спортивного такого склада (то ли он рыбачил, то ли он купаться сюда пришёл…). И вот он моментально за ним сплавал и вытащил его на берег. Так Вахрушев снова ведь поплыл! И снова начал тонуть! Мужик снова за ним! Два раза его вытаскивал. Разговоров-то было!

Помню ещё одно развлечение. Беляев Димитрий Фёдорович выпил немножко в компании, оседлал чью-то корову и верхом на корове ездил – как в потёмкинском полку. Устраивал такое представление: на корове ездил по Городищу.

А что касается массовых пикников, то я бы сказал, что их не было, в таком виде, как сейчас устраивают, с пьянкой. Всё было как-то в узком кругу, в основном семьями отдыхали: кто рыбачил, кто ходил за ягодами, за грибами. И всё как-то было тихо, никто не нарушал спокойствие. Не было такого разгула: никто не бросал битые бутылки, никто не мусорил.

Вообще-то хулиганство было, конечно, но его люди особо не замечали, потому что хулиганов быстро забирали в милицию. Суды долго не разбирали дела, сразу принимали меры. Особенно если дело доходило до слуха первого секретаря. Он же боялся, что у него беспорядок: что там скажут «наверху»?.. Боялись потерять партбилет.

А резня в городе была. В кинотеатре зарезали брата Беляковцева, избили Матвеева. Рассохина убили тоже хулиганы. Но об этом мало кто знал. Особенно после войны часты были такие случаи. Если честно сказать, не все были героями. Некоторые, кто с войны пришёл, начинали грабить, и до убийств доходило. Помню, на железной дороге были случаи: солдат, ехавший с фронта, кого-то убил, кого-то зарезал, кого-то ограбил… Человек всё время человеком останется: что-то волчье в нём всё равно есть.

Но, несмотря на это, какой-то порядок во всём был. Ведь это было уникальное место. Вот сейчас посмотришь – разруха! Ничего не осталось: что-то набросано, изрыто, ископано, вырублено, что-то настроено слева от источника, хлам какой-то везде, какие-то конструкции вросли в землю, проволока торчит. Люди сидят какие-то унылые на скамейке. Слушай, ужасно! С того же момента, как организовался лёгочный санаторий на территории Городища, дачи были разобраны, а вместо них настроены в безобразном порядке мазаные бездушные кирпичные коробки корпусов. Все прилегающие к ним участки захламлены и заросли. Всё превращено в помойку. Ромашковой поляны уже в помине нет, и берег Исети производит жуткое впечатление. Чувствуется, что нет здесь хозяина, да и сторожа Харахорина тоже нет. Никто за этим местом не ухаживает, цветов никаких нет, бабочек нет. Кто виноват – трудно найти.

Записала О. Тимофеева
ОЛЕГ Луцкий.
Г. Шадринск.
2008-2009 г.

Написать комментарий